Жизнь после ЕСПЧ
Как защитить права человека в России при измененной Конституции. Совместный проект «Мемориала» и «Ведомостей» — теперь все статьи в одном месте

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
ЕСПЧ по новым правилам
Многие люди ошибочно считают, что смысл решений Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) только в выплате компенсаций. На самом деле, если грамотно исполнять решения ЕСПЧ, можно добиться серьезных изменений не только в судьбе конкретного человека, но и в гражданской правозащите.

В этом проекте мы хотим рассказать, что российские власти уже сделали в этом направлении и что могли бы предпринять, но пока не торопятся. Кроме того, мы поделимся рекомендациями правозащитного центра «Мемориал» по защите прав человека на примере реальных историй. Уверены: привлечение общественного внимания к этой теме заставит власти лучше исполнять решения ЕСПЧ, а значит, и кардинально улучшит ситуацию с правами человека в России.

Что происходит, когда ЕСПЧ выносит решение по какому-то делу?

Сначала российские власти выплачивают компенсацию, присужденную ЕСПЧ (тут, как правило, все в порядке). Затем власти должны изучить нарушения, найденные ЕСПЧ, и найти способ их исправления. После того как власти приняли необходимые меры (общие и индивидуальные), они должны отчитаться о них в Комитет министров Совета Европы, отвечающий за контроль над исполнением решений ЕСПЧ. Комитет может принять резолюцию с одобрением или осуждением этих мер, а также направить национальным властям свои рекомендации. Однако это происходит не всегда. В итоге меры, которые принимают власти для исполнения решений ЕСПЧ, часто не совпадают с ожиданиями заявителей, правозащитников и экспертов. Россия приняла ряд рекомендаций ЕСПЧ и Совета Европы, однако тех мер, которые принимаются, как правило, недостаточно для полного исполнения решений Европейского суда. Например, Россия занимает первое место в Европе по количеству тюремного населения, и она же занимает первое место по темпам его сокращения.

На примере тех направлений, которыми занимается правозащитный центр «Мемориал», мы решили показать, какие меры принимают (или не принимают) российские власти для защиты прав граждан и что еще нужно сделать. Для этого мы изучили огромный массив дел, а также доклады российских официальных органов и некоммерческих организаций, опубликованных на сайте Комитета министров.

В результате остановились на следующих пяти проблемах:

  • Пытки, насильственные исчезновения, внесудебные расправы (гарантии предотвращения, эффективность расследования и уголовное преследование виновных, поиск жертв насильственных исчезновений);
  • Несправедливые уголовные преследования, произвольное лишение свободы;
  • Условия содержания лиц, лишенных свободы;
  • Свобода собраний;
  • Право на уважение частной и семейной жизни.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Прощание с Европой
Кирилл Харатьян
Одно из главных завоеваний будущей новой Конституции России – приоритет внутреннего права над международным. Тонкости правоприменения этого положения спешно собранного основного закона после того, как он вступит в силу, гражданам России еще предстоит осознать или даже пережить, но понятно, что более защищенными они не станут. Хотя бы потому, что одной судебной инстанцией станет меньше. Решения Европейского суда по правам человека, с которыми и так не все просто в смысле воплощения в России, окончательно перейдут в разряд морального удовлетворения.

До прощания с Европой (в процессуальном смысле слова) многие дела, заведомо безнадежные в российской правовой реальности, затевались с одним-единственным намерением: довести их до европейского правосудия и там получить нечто напоминающее справедливость. Первое время Россия удивлялась, но, что называется, шла на поводу у европейских судей, достойно, пусть и нехотя, исполняла их решения, то есть существовала в поле соблюдения прав человека в их универсальном понимании. Однако с 2015 г. Россия получила – по собственному закону – право игнорировать по крайней мере некоторые решения ЕСПЧ. Как будет в постконституциональной жизни, повторю, еще только предстоит узнать.

Совместный проект «Ведомостей» и «Мемориала» задуман еще до новшеств, но, на мой взгляд, придется как нельзя более кстати. И если прежде авторы проекта полагали, что с его помощью читатели смогут не только познакомиться с типологизированными нарушениями прав человека в России, с типичным российским правосудием в отношении не политиков, оппозиционеров или крупных предпринимателей, а в отношении простых людей, но и узнать, как можно было бы исправить патовые (назову это таким нейтральным словом) ситуации в российском правоприменении, то теперь нам кажется, что тщательно собранные дела и комментарии к ним будут иметь для читателя академический интерес. Уроки истории, так сказать. Или, если быть оптимистом, – руководством к действию: документы ЕСПЧ, пусть и не играющие прежней роли в российской правовой системе, важно иметь как образец для подражания. И, к примеру, учесть при подготовке следующих больших изменений законодательства.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Наказание расстоянием
Весной Государственная дума России рассмотрит во втором и третьем чтениях предложенные президентом Владимиром Путиным поправки в Конституцию. Юридическая техника законопроекта впечатляет: могут быть приняты нормы, которые, не касаясь первой главы (ее изменить чрезвычайно сложно даже президенту), блокируют ее действие.

«Общепризнанные принципы и нормы международного права, международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора». Так гласит ч. 4 ст. 15 Конституции. А вот так может быть в новой редакции (уточнение ст. 79, гл. 3): «Решения межгосударственных органов, принятые на основании положений международных договоров Российской Федерации в их истолковании, противоречащем Конституции России, не подлежат исполнению».

Не нужно заканчивать юридическую академию, чтобы увидеть здесь неустранимое противоречие – коллизию норм. Обычно эти коллизии разрешаются поправками в законы. Здесь, похоже, логика обратная: узаконенное двоемыслие позволит не выполнять (или избирательно выполнять) решения ЕСПЧ – последней надежды на справедливость российских осужденных и их семей. Впрочем, у нас уже есть закон, ставящий Конституцию России выше ЕСПЧ и позволяющий не исполнять решения последнего: еще в 2015 г. Конституционному суду разрешили признавать решения ЕСПЧ не подлежащими исполнению – если это противоречит основному закону России.
История Натальи Кибало
Наталья Кибало живет в станице Дубовская Шелковского района Чечни. Одинокой безработной женщине с двумя детьми трудно добраться даже до Грозного, который расположен всего в 110 км от ее дома – билет стоит 250 руб. Сумма на первый взгляд небольшая – но не когда живешь на 800 руб. в месяц (размер государственного пособия на двух несовершеннолетних детей) и помощь взрослой замужней дочери.

Гражданский муж Натальи Кибало Али Хаджиев осужден на 20 лет за незаконное хранение оружия, покушение на жизнь сотрудника правоохранительных органов и похищение человека в 2007 г. После безуспешных попыток обжалования приговора 7 февраля 2008 г. осужденный отправился отбывать наказание в колонию в Амурской области, за 8000 км от станицы Дубовской, где остались жить Наталья и ее маленькая дочь.
Наталья Кибало с дочерьми
Поездка в Благовещенск, столицу Амурской области, для Натальи – чистая фантастика: 8000 км, минимум 20 часов самолетом или 196 часов поездом, 40 000 руб. только на транспорт. Кроме того, нужны деньги, чтобы привезти мужу хоть бы что-нибудь.

Наталья безуспешно добивалась оправдания Али Хаджиева, теперь ждет его возвращения из колонии. Незадолго до отъезда в колонию у него родилась первая дочь. Вторая дочь появилась на свет после редкого длительного свидания в колонии, которое спонсировал Международный Красный Крест, в 2009 г. Девочка, Иман Кибало, никогда в жизни отца не видела. На предварительном следствии обвиняемый сидел относительно недалеко от дома. Впервые топоним Благовещенск прозвучал уже после оглашения приговора. Известие о переводе гражданского мужа с Северного Кавказа в колонию в Амурской области, на другой край России, потрясло Наталью. Ни одного из других осужденных по одному делу с ее супругом не отправили так далеко.
За период заключения Наталья Кибало бывала у Али Хаджиева в колонии всего восемь раз. Поездки каждый раз оплачивались благотворительными средствами Красного Креста. В 2018 г. Красный Крест прекратил свою деятельность в Чечне: по словам руководителя представительства Международного комитета Красного Креста на Северном Кавказе Фарруха Исломова, которые приводит ИА «Федералпресс», «сейчас ситуация значительно улучшилась, по этой причине гуманитарная помощь больше не нужна». С тех пор Наталья Кибало больше не могла себе позволить поездки к гражданскому мужу.

В ходатайствах во ФСИН Наталья просила перевести осужденного супруга поближе к родной станице, ведь де-факто она была лишена возможности посещать гражданского мужа, а дети – видеть отца. Однако ведомство не нашло оснований для перевода назад – по мнению ФСИН, возможность получить разрешения на свидания никак не связана с местоположением уголовно-исправительного учреждения.
Отказывая Наталье Кибало, ФСИН ссылалась на ст. 73 Уголовно-исполнительного кодекса (УИК) России. Согласно этой статье, осужденные по общему правилу отбывают наказание в исправительных учреждениях в пределах территории субъекта Российской Федерации, в котором они проживали или были осуждены. Есть лишь четыре исключения, когда осужденного могут направить отбывать наказание в другой субъект: 1) по состоянию здоровья, 2) для обеспечения их личной безопасности, 3) с их письменного согласия. Четвертое исключение весьма пространно: место отбытия наказания особо опасных рецидивистов, осужденных на пожизненный срок, на смертную казнь (в связи с мораторием она де-факто эквивалентна пожизненному заключению); на заключение в тюрьме осужденных по статьям экстремистской и террористической направленности, а также тех, «в отношении которых имеется информация об их приверженности идеологии терроризма, исповедовании, пропаганде или распространении ими такой идеологии», определяет федеральный орган исполнения наказания.

ФСИН посчитала, что Али Хаджиев подпадает под ч. 4 ст. 73 УИК, а значит, ведомство имеет право отправить его отбывать наказание в любую часть страны без объяснения причин. Чем руководствовалась ФСИН, отправляя Али именно в Благовещенск, неизвестно. Колонии строгого режима есть и в других, более близких к Чечне, регионах. Наталья Кибало считает, что ст. 73 УИК правоприменительные органы использовали по своему усмотрению для дополнительного наказания ее «неугодного» гражданского мужа – среди других деяний ему инкриминировалось покушение на жизнь сотрудника правоохранительного органа. Обжалуя отказы в удовлетворении ходатайств о возвращении Али отбывать наказание на Северный Кавказ, Наталья ждала «исчерпания средств правовой защиты внутри государства», что является необходимым условием подачи жалобы в Европейский суд по правам человека.
Дело Натальи Кибало и ее дочерей в итоге было рассмотрено в ЕСПЧ. Европейский суд объединил его с аналогичными делами Эльвиры Поляковой, Ивана Елиашвили и Владимира Палилова, чьи родственники либо сами они также отбывали наказание вдалеке от места проживания без очевидных к тому оснований. Каждый из заявителей жаловался на нарушение ст. 8 (право на семейную жизнь) Конвенции о защите прав человека и основных свобод: отсутствие эффективных возможностей для осужденного и его родственников поддерживать семейные и социальные отношения во время тюремного заключения в удаленном исправительном учреждении.

ЕСПЧ признал нарушение прав заявителей и отметил, что сама ст. 73 УИК противоречит конвенции, поскольку позволяет слишком произвольно выбирать места отбывания наказания для некоторых заключенных, не учитывая их личные обстоятельства и возможность реализации права на свидания в колониях. ЕСПЧ также отметил, что расстояния от 2000 до 8000 км между исправительными учреждениями и местами жительства родственников заключенных не могли не доставлять им страдания заметно больше, чем должны выпадать на долю осужденного в цивилизованной стране.

После решения ЕСПЧ в Государственную думу внесли проект поправок в Уголовно-исполнительный кодекс. Пока он прошел первое чтение. В этом проекте есть несколько положительных моментов. Для заключенных, не подпадающих под ч. 4 ст. 73 УИК, сделана оговорка: если они не могут отбывать наказание в родном регионе, нужно отправлять их не в любой другой регион, как сейчас, а в ближайший к месту жительства семьи. Перевод заключенных, подпадающих под ч. 4 ст. 73 УИК, из одного учреждения в другое допускается по решению федерального органа ФСИН. Раньше такой перевод был возможен только по определенным основаниям, среди которых не было права отбывать наказание ближе к дому.
Однако юристы правозащитного центра «Мемориал» отмечают и очевидные недостатки официального законопроекта. Законопроект не конкретизирует основания, по которым отбывание наказания в родном регионе может быть признано «невозможным» для заключенных, не подпадающих под ч. 4 ст. 73 УИК. Это дает возможность для широкого толкования таких оснований. Что касается заключенных, подпадающих под ч. 4 ст. УИК, то за ФСИН по-прежнему сохраняются полномочия по выбору для этих заключенных любой колонии в пределах страны, а также право решать, переводить ли их или нет в колонии ближе к дому. Таким образом, проект лишь предоставляет федеральной ФСИН право перевести эту категорию заключенных в колонии ближе к дому, но никак не обязывает это делать.

По указанным выше причинам «Мемориал» разработал и направил в Минюст свой альтернативный проект поправок к Уголовно-исполнительному кодексу. «Мемориал» предлагает отменить ч. 4 ст. 73 УИК либо изменить ее таким образом, чтобы при определении места отбывания наказания осужденным этой категории принималось во внимание их имущественное положение, состав семьи (в том числе наличие несовершеннолетних детей, престарелых родителей, а также близких родственников с инвалидностью), наличие и заполненность исправительных учреждений соответствующего вида поблизости к месту проживания родственников осужденного, транспортную доступность колонии, куда их предполагается направить, и т. п.

«Мемориал» также предлагает ввести для всех заключенных закрытый список оснований, по которым можно признать «невозможным» отбывание ими наказания в родном регионе (например, отсутствие мест в колониях, обоснованное предположение о наличии угрозы жизни и здоровью заключенного в случае отбывания им наказания в родном регионе и т. п.). В случае, если заключенный не вправе отбывать наказание в родном регионе, предлагается отправлять его в ближайший регион, где есть исправительное учреждение.

Проблема актуальная как никогда: в России ежегодно осуждается около 2000 лиц, подпадающих под ч. 4 ст. 73 УИК. А угодить в касту «приверженных терроризму» может любой заключенный – по слову тюремной администрации. Именно это, похоже, произошло с супругом Натальи Кибало. Совершив похищение человека, он уже попал в «особый список». Европейский суд отмечает в своем решении, что «при принятии решения о его направлении в исправительное учреждение органы ФСИН ссылались на заключение администрации следственного изолятора, где Х. содержался в ходе разбирательства, согласно которому Х. проявил себя как лицо, «неоднократно нарушавшее режим и игнорировавшее замечания надзирателей». Без такой рекомендации осужденный вполне мог остаться в одной из колоний строгого режима в своем регионе.

Несмотря на решения ЕСПЧ и постановления Конституционного суда РФ, остается нерешенной проблема усмотрения чиновников от ФСИН: информация о наличии или отсутствии мест отбывания наказания заключенных по субъектам не раскрывается публично. Это значит, что обоснованность решения о переводе заключенного в другой регион не поддается верификации – во всяком случае, до начала судебного процесса.

«Важная цель ст. 8 Конвенции [по правам человека] заключается в защите лица от произвольных действий со стороны публичных органов», – пишет Европейский суд в решении по делу «Полякова и других против России». Пока эта цель в России явно не достигнута.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Чаепитие с захватом
«Статья 31 Конституции РФ гарантирует гражданам право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги, демонстрации, шествия и пикетирование». Если бы такая фраза содержалась на рекламном плакате, то после точки следовало бы поставить звездочку. А внизу страницы, в сноске, указать мелким шрифтом законы и подзаконные акты, уточняющие и разъясняющие, что собираться можно далеко не всем, не всегда и не везде. Уместны были бы и ссылки на «московское» и «болотное» дела – с приговорами фигурантам, разумеется, – ведь они лучше всего отражают отношение власти к данному правовому институту.

Словом, все дело в нюансах. Юристы и опытные покупатели обычно внимательны к нюансам и мелкому шрифту, потому что примечания всегда важнее кумачово-плакатных лозунгов. В 2007 г. в Новороссийске незаконным собранием правоохранители посчитали… чаепитие в художественной школе. Дело можно было бы отнести к разряду курьезов, если бы оно не повлекло в скором будущем ликвидацию правозащитного благотворительного фонда. Организаторы чаепития – Марина Дубровина, Вадим Карастелев, Тамара Карастелева и Владимир Пьянков – были подвергнуты административным штрафам по одиозной статье 20.2 КоАП РФК: кто за участие, кто за организацию незаконного публичного мероприятия. Не встретив понимания в российских судах, «злоумышленники» обратились в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ), который лишь в феврале 2020 г. дал свою оценку произошедшему.
Силовики против футбола
Вадим Евгеньевич Карастелев /Из архива Карастелева
Один из заявителей по делу – Вадим Евгеньевич Карастелев, ныне преподаватель Московского государственного педагогического института. До участия в правозащитной организации «Фродо» он работал в фонде «Школа мира», который пытался социализировать детей турок-месхетинцев, некрупного народа, проживающего в Краснодарском крае. Изначально жившие в Грузии турки-месхетинцы были депортированы Сталиным в Среднюю Азию, а уже в 1980-х гг. очутились на Кубани. Региональные органы исполнительной власти отказывались выдавать им российские паспорта – то ли из-за нежелания принимать нового соседа, то ли по общим ксенофобским соображениям. На протяжении многих лет турки-месхетинцы были вынуждены жить с советскими паспортами и сопутствующими поражениями в правах.

Власти края не смогли простить активистам «Школы мира» попыток защитить детей от притеснений, и в 2002 г. фонд был ликвидирован: формально – за непредставление отчетности, де-факто – из-за угроз и покушений в адрес правозащитников. Не растратив гражданской активности, Вадим Карастелев сотоварищи создали две другие юридических сущности: АНО «Новороссийский комитет по правам человека», который занимался правозащитной деятельностью, и фонд «Фродо», ведавший административными, организационными и образовательными вопросами. Последний получал зарубежные гранты – Фонда Макартура, Датского совета по беженцам и некоторых других.

Однажды Вадим Карастелев узнал об одном латиноамериканском ноу-хау. Оно родилось в попытке примирить враждующие группировки аргентинской молодежи. Затея получила название «толерантный футбол»: разные по этническому составу команды собирались на матч. В составе команды обязательно должны были играть девушки. После игры проигравшие должны были сделать что-то хорошее для другой команды.

В пестром по национальному составу Краснодарском крае правозащитникам и педагогам из «Фродо» эта затея показалась перспективной – тем более что память о сталинских депортациях как универсальном методе решения национальных вопросов здесь жива до сих пор. Чтобы перенять опыт «толерантного футбола», были приглашены двое жителей Германии, которым и принадлежало авторство идеи. Делиться опытом решили на чаепитии в местной художественной школе, куда пригласили дружественных «Фродо» студентов. Однако чаепитие имело неожиданную развязку.
Художественная школа, где проходило собрание /Из архива Карастелева
Во время собрания в школьный зал ворвались люди в полицейской форме и в штатском. «Если судить по количеству полицейских среди штурмующих и в оцеплении, по наличию профессионального оператора, – вспоминает Карастелев, – можно было предположить, что снимается документальный фильм про захват группы подпольных заговорщиков, а то и террористов».

Официальные лица попросили участников встречи покинуть помещение, объяснив это тем, что в департамент культуры не было направлено уведомления о проведении публичного мероприятия. Через несколько минут директор художественной школы сообщил присутствующим, что в зале заседаний вот-вот начнется урок (хотя занятий в тот день по расписанию не было). Обошлось без задержаний, но заседавшим пришлось завершить встречу.

Затем последовали вызовы в суд и штрафы – небольшие, но очень обидные для энтузиастов, которые, по сути, своими силами решали вверенные государственному попечению вопросы. Два из четырех штрафов впоследствии были отменены вышестоящими судами (дело было отправлено на новое рассмотрение, и новые судьи прекратили административное производство за отсутствием состава правонарушения). Однако компенсировать штрафы, судебные расходы и моральный вред российские суды наотрез отказались: полиция действовала в рамках полномочий и ущерба не причинила. А в остывший чай можно плеснуть кипятка.

Не согласившись с решениями российских судов, четверо участников «Фродо» подали совместное заявление в ЕСПЧ. В нем было указано, что срыв встречи 23 января 2007 г. властями и последующее административное осуждение заявителей являют собой незаконное вмешательство в их свободу мирных собраний; вмешательство это не преследовало никакой законной цели и не было соразмерно заявленным целям. Суд посчитал, что пересмотр в порядке надзора, последующее разбирательство и отмена штрафов стали важными новыми событиями в данном деле, однако они не затрагивали существа жалобы заявителей на нарушение права на свободу собраний.
ЕСПЧ установил, что право на свободу собраний является основополагающим в демократическом обществе и, как и право на свободу выражения мнений, служит одной из основ такого общества. Это право распространяется как на частные собрания, так и на собрания в общественных местах. И независимо от того, следует ли считать чаепитие закрытым или открытым, оно представляет собой «собрание» и, будучи, несомненно, мирным, подпадает под действие статьи 11 Конвенции об основных правах и свободах человека (норма, корреспондирующая со статьей 31 российской Конституции). Суд резюмировал: заседание заявителей было сорвано в результате незаконного вмешательства государственных должностных лиц. Суд присудил каждому заявителю 7500 евро в качестве компенсации морального вреда и судебные расходы. А также 15, 29, 43 и 29 евро соответствующим заявителям – те штрафы, которые не сочли нужным возмещать российские суды.

ЕСПЧ принял решение лишь 25 февраля 2020 г. Его можно назвать юридическим хеппи-эндом. Пока неизвестно, как отреагируют на него национальные суды и станет ли оно важным юридическим прецедентом. Любопытно следующее: в законе, регламентирующем проведение публичных акций, используется формулировка «уведомление о публичных мероприятиях». Однако пошел в народ совсем другой термин – «согласование мероприятия». Юридическая разница между уведомительным и согласовательным порядком – ключевая.

Однако сознание россиян как будто оказалось не готово к такому либерализму. Ведь с разрешениями все просто и понятно, нам не привыкать: разрешили – мероприятие хорошее, правильное; запретили – пятая колонна, враги, так им и надо. Но кое-кто все же оценил красоту ситуации и запустил флешмоб: в компетентные органы Новосибирска, Воронежа, Москвы и Московской области еще много месяцев сыпались уведомления о проведении кухонных посиделок, чаепитий и посещениях кафе от частных лиц, объединенных лишь хорошим чувством юмора.
Правозащитники рекомендуют
Правозащитные проекты «Мемориал» и «ОВД-инфо» разработали и направили в Комитет ООН по правам человека рекомендации по защите свободы собраний в России. В них будет объяснено, как именно нужно реализовывать это право. Вот основные идеи правозащитников:
Утвердить уведомление о проведении публичного мероприятия как право, а не обязанность граждан;
Допускать задержания организаторов или участников мирных собраний только как исключительную меру, а не обычную практику;
Запретить задерживать граждан за один лишь факт участия в несогласованных акциях, если демонстранты при этом не совершали насильственных действий или иных правонарушений;
Уделить особое внимание вопросу пропорциональности использования силы при задержании участников немирных собраний;
Властям не допускать произвольного изменения времени и места акций, выбранных организаторами;
Принцип индивидуальной ответственности и недопустимость «круговой поруки»: нельзя наказывать организаторов за действия отдельных участников митинга. Этой практикой тут и там пользуются провокаторы и политические оппоненты;
Признать, что насильственные действия отдельных демонстрантов не делают собрание немирным;
В число мирных собраний предлагается включить и одиночные пикеты, если их целью является донесение позиции по общественно значимому вопросу;
Вместо противодействия — содействие исполнительной власти организаторам и участникам мирных собраний в ходе их подготовки и проведения публичных акций;
Дать организаторам право призывать людей прийти на акцию еще до момента подачи уведомления;
Отменить процедуру уведомления для акций, не влекущих серьезного изменения в городской жизни (например, не требующих перекрытия дорог, установки сцены и т. д.);
Признать за гражданами право на спонтанные акции, с помощью которых граждане могут быстро выразить реакцию на происходящие в стране события без согласования с властями;
Правоохранительные органы, пресекая насильственные действия отдельных демонстрантов, должны при этом гарантировать другим демонстрантам возможность продолжить мирное собрание.

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Пытливая гласность
В современной России продолжают пытать. «Мемориал» много раз писал о пытках: Санкт-Петербург, Сургут, Чита, Хасавюрт. По подсчетам РБК, на каждые 44 сообщения от российских заключенных о насилии со стороны сотрудников колоний или СИЗО приходится лишь одно возбужденное уголовное дело. На самом деле соотношение хуже, ведь о многих случаях пыток никогда и никому не сообщается.
Романтическая открытость
На заре девяностых российские телевизионщики изобрели «Ютуб». По центральному телевидению выходила простая и гениальная передача (слово «шоу» телевидение еще не знало): прохожие с улицы заходили в помещение и говорили на камеру все, что они думали. Назывался проект «Будка гласности». Обычные люди по разные стороны экрана смеялись и плакали вместе. Невиданный для СССР интерактив сделал передачу сверхпопулярной. Одна проблема: создатели «Будки гласности» перепутали гласность и свободу слова, навеки запутав в этом и россиян. Помогли дискредитировать российскую гласность и сатирики (стендаперов еще не изобрели), изобличавшие половинчатые горбачевские реформы. Словом, гласность осталась для многих, кто жил тогда, нелепо-романтичной приметой времени вроде спирта «Рояль», пирамиды «МММ» или песен группы «Комбинация».

Институциональный смысл гласности – максимальная открытость, прозрачность деятельности государственных и правоохранительных органов. Гласное судопроизводство гарантировано российской Конституцией. Гласность работает, когда постановления суда об аресте или обыске не могут быть вынесены задним числом. Гласность работает, когда трудовых мигрантов не могут держать в отделении милиции годами, бесконечно продлевая им «15 суток» за несуществующие провинности.

Гласность работает, когда в тюрьмах и СИЗО не пытают. В 2019 г. «Медуза» совместно с Комитетом против пыток сделала серию роликов под названием «Русская школа йоги», где известные артисты привлекали внимание к страшному явлению иносказательно, гротескно-спокойно, отчего делается еще страшнее.
Правозащитник поневоле
/facebook.com/arshtho
Зураба Цечоева, экономиста из Ингушетии, правозащитная деятельность нашла сама. В 2004 г. неизвестные похитили его брата, Тамерлана Цечоева; в начале нулевых он занимался общественной деятельностью в Чечне и Ингушетии, имел контакты с разными политическими силами, в том числе не всегда лояльными России. Если вообразить, что некто хотел бы расправиться с фигурантами первой и второй Чеченских войн (не боевиков, с боевиками давно расправились; речь о лицах, так или иначе принимавших участие в становлении независимой Чечни), Тамерлан Цечоев обязательно попал бы в черный список. Вместе с ним был также похищен Рашид Оздоев, помощник прокурора по надзору за деятельностью ФСБ. Допущенные силовиками правонарушения он выявлял и сообщал о них в Генеральную прокуратуру, доводил до сведения депутата Госдумы от Ингушетии; в поле его надзорной деятельности попадали также произвольные задержания, пытки и внесудебные казни.

В ходе расследования этих похищений достоянием следствия стало признательное письмо сотрудника ФСБ, некоего И. О. Это письмо было адресовано прокуратуре Ингушетии. Офицер ФСБ заявил, что он работал под командованием генерала С. К. в подразделении, состоящем из пяти человек. Цель группы состояла в том, чтобы арестовывать пять человек каждую неделю. В ходе спецопераций, которые проводились ночью, сотрудники ФСБ использовали камуфляжную форму, маски и поддельные документы. После задержания человека доставляли в помещение штаба ФСБ, где его пытали и убивали. Несмотря на это письмо, уголовные дела о похищении Оздоева и Тамерлана Цечоева не увенчались приговорами: не были найдены виновные.
Помогая добиться справедливости и отстоять брата, Зураб Цечоев сам освоил ремесло правозащитника. Он вместе с родственниками других похищенных, в том числе отцом Рашида Оздоева, учредил центр «Машр», занимавшийся защитой прав человека в Ингушетии (похищениям россиян посвящена наша предыдущая статья). В центре несколько юристов работали с похищенными и несправедливо осужденными ингушами. Дел хватало: за время независимости Ингушской Республики в регионе было похищено не менее 200 человек. Зураб совмещал правозащитную деятельность с наполнением сайта портала «Машр». Редакторская, по сути, деятельность стоила ему впоследствии здоровья.
Подвал, каким его запомнил Зураб
По словам Зураба Цечоева, 25 июля 2008 г. его похитили из дома в станице Троицкой и привезли в подвал одной из силовых структур, где вынуждали признаться, что он отправил список имен сотрудников ФСБ на сайт Ingushetia.org. Его избивали пять часов, от удушения он был близок к потере сознания. Цечоеву также угрожали, что изнасилуют его, снимут это на видео и опубликуют запись.

Они создали полную иллюзию того, что сделают: принесли камеру, какую-то палку; стянули с пленника одежду (сам раздеться он не мог, руки были связаны за спиной скотчем) и имитировали то, что может произойти дальше. Но увидев, что на Цечоева это не действует, прекратили запугивание. В тот же день Цечоева отпустили. Он обратился к врачу – ему диагностировали закрытую черепно-мозговую травму, перелом ноги, синяки и гематомы по всему телу.
Зураб Цечоев рассказывает, что в аналогичных ситуациях выжить не доводилось никому. Почему же ему посчастливилось? Возможно, судьба. Но могла повлиять и его репутация: об исчезновении ингушского правозащитника, известного в Европейском суде по правам человека (ЕСПЧ), тем же утром сообщили в московский «Мемориал». Тот, в свою очередь, связался с Европарламентом, а Европарламент незамедлительно, минуя бюрократические проволочки, обратился в МИД России. О взаимодействиях «высших сфер» Зураб узнал уже постфактум.

Дело о его избиении сначала возбудил Следственный комитет, затем его передали в военную прокуратуру – ведь именно она расследует преступления приравненных к военнослужащим сотрудников ФСБ. Однако и у военных следователей дело кончилось ничем: виновные не были найдены.

А правда, были ли у следствия хоть какие-то зацепки? Может, дело настолько запутано, что и нет оснований винить силовиков? За день до похищения, 24 июля 2008 г., на сайте Ingushetia.org, которым занимался Зураб, появился список должностных лиц ФСБ, якобы причастных к исчезновению людей в Ингушетии. Само похищение, по словам Цечоева, происходило «с помпой»: силовики и не думали скрываться. Они приехали на нескольких машинах, «Газели» и БТР, перекрыли улицу, не давая соседям высунуться, не то что выйти. Все они были с закрытыми лицами, но экипировка выдавала сотрудников спецведомства: каски-сферы, щиты, бронежилеты, какие-то спецавтоматы.

Зураб хорошо запомнил подвал, в котором его пытали. Он представлял собой переоборудованный под застенок подземный гараж. В небольшом Магасе таких больших гаражей, по мнению много лет прожившего там Цечоева, всего два: один под президентским дворцом, другой – под зданием ФСБ. Однако провести там следственный эксперимент органы следствия отказались, сославшись на режим секретности.

Ставшие очевидцами задержания соседи описали следствию внешность похитителей. Но это не помогло, да и могло ли помочь? Аналогичный случай произошел в деле о похищении Оздоева и Тамерлана Цечоева. Некий представитель ФСБ рассказал в приватной беседе всю правду о похищении отцу Оздоева. Тот записал разговор на диктофон и принес запись следователям, однако ее так и не удалось приобщить к делу: сначала не было переводчика с ингушского, затем на экспертизе размагнитился диск…
Обычная практика
Дело Зураба Цечоева коммуницировано ЕСПЧ и ждет решения. Он настаивает на нарушении статей 3 (запрещение пыток), 5 (право на свободу и личную неприкосновенность), 8 (право на уважение частной и семейной жизни) и 13 (право на эффективное средство правовой защиты) Конвенции о защите прав человека и основных свобод.

Примечательно, что власти России не стали оспаривать факт пыток. Правительство России, отвечая на вопрос, можно ли расценить такое обращение как бесчеловечное, не стало спорить ни по фактам, ни по их интерпретации. «Власти просто сказали, что поднимаемые в деле Цечоева вопросы являются давно установленной практикой, т. е. молчаливо согласились с нашей позицией», – заявляет юрист Марина Агальцова, которая представляет интересы Зураба Цечоева.

«Обычной практике» российских правоохранительных органов посвящено такое количество жалоб россиян в ЕСПЧ, столько решений страсбургского суда, что упомянуть их в одной статье не представляется возможным. Решения ЕСПЧ Зураб Цечоев ждет во французском Бордо, где живет с 2015 г. Еще дома, в 2012 г., ему пришлось начать диализ. За границей ему трансплантировали почку. Перенесший трансплантацию должен пожизненно снижать иммунитет – искусственно, чтобы новый орган не был отторгнут организмом. Конечно, образ жизни при таком иммунитете меняется круто: на иммуносупрессорах и обычная простуда станет за коронавирус. Однако дух Цечоева по-прежнему крепок: он отказывается от мирового соглашения с правительством России (предложили 56 000 евро в обмен на отказ от претензий) и ведет судебное дело к победному концу, несмотря ни на какие препятствия.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Состав преступления: гражданин
Писать статью о свободе собраний в дни пандемийной самоизоляции чрезвычайно легко. Если разговоры о конституционных правах и свободах могут показаться обывателю либеральной блажью, то закрытие баров, кафе, торговых центров он не заметить не сможет. Право сидеть в кафе ограничили даже прежде, чем свободу передвижения. Разумно: в сообществах мгновенно передаются и вирусы, и новые идеи. Любопытно вот что: когда эпидемия закончится, легко ли будет власть предержащим отказаться от таких соблазнительных чрезвычайных мер тотального контроля?
Любому россиянину, хоть раз читавшему новости за последние восемь лет, знакомо выражение «болотное дело». Началось оно 6 мая 2012 г., во время массового митинга либерально настроенных граждан на Болотной площади в Москве.

Место это для недовольных и несогласных неудачное и грозное: в 1775 г. там казнили Пугачева, а в 1671 г. прохожих устрашали выставленные в назидание останки казненного Степана Разина. 2012-й также собрал свою мрачную жатву, хоть и не кровавую, но обширную. Задержано было более 400 демонстрантов, в отношении более чем 30 возбудили уголовные дела. Среди привлеченных к ответственности – Евгений Фрумкин, Мария Баронова, Андрей Барабанов и многие другие. Следствие и суды против отдельных фигурантов велись еще несколько лет, через новостные заголовки возбуждая праведный гнев оппозиции.
Пикеты в поддержку «узников Болотной площади» и других политзаключенных 6 мая в Москве в 2015 г. /Андрей Гордеев / Ведомости
Фигуранты дела обвинялись по двум статьям: 212 УК РФ (организация массовых беспорядков, призывы к массовым беспорядкам и участие в массовых беспорядках) и 318 УК РФ (насилие в отношении представителей органов правопорядка). Есть и административные меры принуждения: к примеру, 50-летнему на тот момент Евгению Фрумкину пришлось отсидеть 15 суток за неповиновение законным требованиям сотрудника полиции. При этом в «Марше миллионов» он не участвовал. Он подошел к Болотной площади, чтобы попасть на митинг, а потом, после начала столкновений, не смог уйти из-за скопления людей – и был задержан.

33 года – на столько времени суммарно осуждены фигуранты «болотного дела» (включая условный срок одной из участниц дела). Дело вели более 200 следователей, которые допросили 1300 человек. Пока тянулось следствие, одна из обвиняемых, Александра Духанина, успела выйти замуж. Да и дни оглашения приговоров были омрачены массовыми задержаниями неравнодушных граждан, пришедших поддержать подсудимых к залу суда.
Цена спокойствия Багдада
Фабула дела прозаична и впоследствии стала типичной для московских волнений будущих лет. 6 мая 2012 г. в центре Москвы состоялось публичное мероприятие под названием «Марш миллионов» в знак протеста против предположительно сфальсифицированных президентских выборов. Шествие было мирным и проходило без каких-либо препятствий, но, когда участники шествия прибыли на Болотную площадь, оказалось, что установленные полицией заграждения сузили вход на место проведения митинга, ограничив отведенное для него пространство. Чтобы контролировать толпу, сотрудники полиции принудили протестующих оставаться в пределах заграждений, что послужило, естественно, причиной многочисленных столкновений между полицейскими и протестующими. В 17.30 сотрудники полиции потребовали, чтобы митинг закончился досрочно, и начали разгонять его участников.
Андрей Барабанов /Личный архив
Андрей Барабанов, на тот момент 21-летний московский художник, прибыл на Калужскую площадь, чтобы принять участие в шествии и прошел по улице Якиманке на Болотную площадь. Он миновал металлодетекторы и присоединился к другим протестующим перед сценой, где выступали музыканты. После 18.00 он прошел в сторону Малого Каменного моста, но увидел, что движение в этом направлении блокировано полицейским кордоном. Примерно в 19.30 группы полицейских стали теснить толпу, продвигаясь с помощью дубинок.

Протестующие были окружены и оттеснены. В какой-то момент Андрей понял, что столкнулся с полицейским заграждением и что сотрудники полиции применяют чрезмерную силу для задержания протестующих. Оказавшись в буквально безвыходном положении, Барабанов реагировал активно и даже дерзко: работая руками и ногами, не давал себя задержать, даже попытался пнуть одного полицейского по бронежилету (впоследствии он станет потерпевшим). Что было дальше, известно хорошо: заломленные руки, автозак, арест, продление, продление, еще продление ареста…

В итоге Барабанов был приговорен к трем годам и семи месяцам колонии; вышел оттуда он 25 декабря 2015 г. Оказавшемуся на свободе Андрею было важно международное признание произошедшей с ним несправедливости, и он обратился с жалобой в Европейский суд по правам человека. В жалобу вошли и немыслимо длинный срок предварительного заключения (почти 21 месяц – десятая часть жизни молодого человека!), и затягивание сроков рассмотрения жалоб на незаконное продление ареста, и, конечно, нарушение его права на свободу выражения мнения и свободу мирных собраний.
Митинг в поддержку политических заключенных 6 апреля 2013 г. /Евгений Разумный / Ведомости
ЕСПЧ посчитал роль Андрея Барабанова в собрании незначительной и решил, что вмешался в столкновения с полицией он непредумышленно. Стало быть, и риски, упомянутые российскими властями, не имели к нему отношения. При этом Европейский суд осудил насильственное поведение заявителя и напомнил, что органы государственной власти имеют широкие пределы усмотрения при применении санкции за подобные действия. Но все же деяния Барабанова 6 мая 2012 г. не могут оправдать трехлетнее лишение свободы. Достойно цитирования: «С учетом тяжести примененной санкции к заявителю Европейский суд заключает, что его уголовное осуждение было мерой, непропорциональной законным целям предотвращения беспорядков и преступности, защиты прав и свобод других лиц, и поэтому не являлось необходимой в демократическом обществе. <…> Соответственно, имело место нарушение статьи 11 конвенции».

Европейский суд также отметил, что срок содержания заявителя под стражей был продлен тем же коллективным постановлением от 6 июня 2013 г., что и срок содержания его сообвиняемых, без какой-либо индивидуальной оценки его положения. И это тоже является недопустимым.
Андрей Барабанов перед прениями сторон в Замоскворецком районном суде Москвы. /Андрей Махонин / Ведомости
Особое мнение выразил судья Европейского суда от России Дмитрий Дедов. «Сожалею, что не могу согласиться с моими коллегами, которые установили нарушение требований статьи 11 конвенции в настоящем деле. Такое поведение по определению не может пользоваться защитой конвенции <…> Лично я согласен с тем, что санкция была непропорциональна, однако тяжесть санкции относится в основном к уголовной политике государства, а не к свободе мирных собраний. Заявитель был осужден за насилие и участие в массовых беспорядках, а не за участие в демонстрации как таковой». Не ставя под сомнение квалификацию судьи, трудно между тем не удивиться, как уверенно и некритично Дмитрий Дедов называет свершившиеся 6 мая 2012 г. акты гражданского активизма массовыми беспорядками.

Многие требования Андрея Барабанова суд удовлетворил, также была назначена компенсация в размере 10 000 евро. На родине после решения ЕСПЧ уголовное дело пересмотрено не было.
Одиночество в сети
Статья 11 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (право на свободу мирных собраний и объединений) соседствует со статьей 10, предоставляющей право свободно выражать свое мнение. В таком соседстве есть глубокий смысл. Невзирая на полное проникновение интернета и цифровых технологий в нашу жизнь, важность и значимость собраний людей «по старинке», в офлайне – на площадях, в вузах, партиях, в подъездах и рюмочных – остается огромной. Комфорт принес с собой разобщение и одиночество. Скольких жильцов вашего подъезда вы знаете лично? А скольких из дома? Района? Закономерно, что право на свободное и живое общение растет в цене. Но тем выше его опасность для тех, против кого такие собрания могут быть затеяны. Власть поняла это очень хорошо и, в отличие от времен Ежова и Берии, за анекдот или открытую критику больше не раздает «десятки» и «четвертаки». Говорить и писать в интернете дозволяется многое, про Путина – вообще что угодно. Но стоит выйти хотя бы в одиночный пикет – и увидите реакцию правоохранителей, подобную реакции фагоцитов и нейтрофилов на бактерию сибирской язвы, попавшую в кровоток. Впрочем, в последнее время государство с удовольствием закручивает гайки и в сфере интернет-коммуникаций. Раз начавши, сложно остановиться.
Андрей Барабанов во время одиночных пикетов в поддержку сестер Хачатурян /Личный архив
В заключение позволим себе еще одну анатомическую аналогию. Переболевший вирусом организм способен выработать иммунитет, и его антитела иногда даже переливают ослабленным пациентам. Андрея Барабанова тюрьма закалила, а не сломала, и по возвращении на свободу он устроился работать в «Русь сидящую» – общественное объединение, борющееся за права российских заключенных и помогающее их семьям. Если видеть в тюремном заключении Андрея попытку властей припугнуть молодого человека, отбить у него охоту к протестной деятельности, то она очевидно провалилась: сейчас он живет в Праге, где при поддержке правозащитных организаций (People in need, Пражского гражданского центра и других) рассказывает европейцам, почем фунт лиха в российской колонии. Участвует и в российском протестном движении, уже удаленно.

Один из проектов Андрея – кулинарно-политическое (!) шоу «Варим и сливаем», где он в компании известных персон пытается готовить тюремные «блюда», попутно обсуждая с визави реалии российской тюрьмы. И это, на мой взгляд, частный случай победы над одиночеством. Россиянину важно успеть воспользоваться этой свободой, пока кулинарная деятельность не признана экстремисткой.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Жизнь без гражданства
Отношение многонационального народа России ко всякого рода справкам, удостоверениям и прочим документам точнее всего выразил Владимир Маяковский сто лет назад: «Я волком бы выгрыз бюрократизм // К мандатам почтения нету. // К любым чертям с матерями катись любая бумажка...» Затем он, правда, парадоксально гордится своей «пурпурной книжицей», советским паспортом.

Гражданство сродни воздуху: никто не думает о нем, когда он в избытке, но стоит ему пропасть, мгновенно встает гамлетовский вопрос о бытии – небытии. Оседлому, крепко стоящему на ногах обывателю невдомек, каким желанным может быть российский паспорт. Для трудовых мигрантов, беженцев из стран СНГ и просто бывших граждан Советского Союза это заветная и труднодостижимая цель.

В районных судах при входе уже несколько лет можно наблюдать специально оборудованные небольшие залы для содержания ожидающих депортации мигрантов. На лицах охраняющих их полицейских и приставов лежит печать рутины: несмотря на страшные штрафы для работодателей, угрозы на полный запрет въезда для работников, нелегальный труд процветает. По долгу юридической службы мне часто приходилось бывать в районных судах, и никогда я не видел эти залы пустующими.

Быть иностранцем на чужбине – тяжелый путь. Кроме трудовой копейки и семейной фотографии, карман греет и паспорт далекой, но все же своей страны. Однако бывает, что и этой опоры лишен человек. Речь об апатридах, или лицах без гражданства.
Чужой среди своих
Эмиль Алимурадов родился в 1992 г. в Баку и на себе ощутил все прелести переходного периода от Советского Союза к России и СНГ. До 2003 г. он жил на родине, затем перебрался в Санкт-Петербург: его семья решила вложиться в местный бизнес. Для этого была продана семейная квартира, т. е. дома в Азербайджане не осталось.

Переехав в Россию, Эмиль закончил школу. Аттестат об окончании средней школы присоединился к свидетельству о рождении – вот и все документы. Как ни удивительно, первое время их хватало, власти к нему не придирались.

Но в какой-то момент миграционные законы заработали на всю катушку. Эмиль работал на стройке и делил съемную квартиру с другими рабочими. Однажды утром в ней произошла облава, и сотрудники Федеральной миграционной службы задержали Эмиля и доставили в полицию вместе с незаконными трудовыми мигрантами. 7 февраля 2014 г. Кировский районный суд Санкт-Петербурга признал Эмиля виновным по п. 3 ст. 18.8 Кодекса об административных правонарушениях (нарушение иностранцем или лицом без гражданства правил проживания в России). Суд, как и всегда в таких случаях, наложил на него штраф и приговорил к выдворению за пределы страны. Вместе с товарищами по несчастью (вернее, по административной статье) он был помещен в Центр временного содержания иностранных граждан (ЦВСИГ), предназначенный для содержания лиц, ожидающих выдворения. Важное отличие его от незаконно приехавших иностранцев заключалось в том, что он был апатридом – лицом без гражданства.

Далее сотрудникам Федеральной миграционной службы, в чьей власти находился Алимурадов, надлежало понять, куда именно его следует депортировать. На запрос в консульство Азербайджана пришел ответ, что гражданином этой страны Эмиль не является. Примечательно, что обмен корреспонденцией внутри Санкт-Петербурга занял 2 месяца и 2 дня. Алимурадов, разумеется, все это время находился в ЦВСИГе.
Эмиль понимал, что по российским законам его выдворение невозможно. Выслать нарушителя миграционных законов можно лишь на его родину, а точнее, в страну, гражданство которой он имеет. Что делать в этой ситуации с апатридами, из закона явно не следует. И хуже того: по процедуре человека сначала признают подлежащим выдворению и только потом выясняют, возможно ли оно.

Отдельно стоит сказать о ЦВСИГе. Он расположен в Красном Селе, на границе Петербурга и Ленобласти. По сути, это тюрьма для иностранцев. Однако у обычной российской колонии общего режима можно обнаружить ряд преимуществ перед этим заведением. В колониях действуют правила внутреннего распорядка, Уголовно-исполнительный кодекс и другие акты. Российский заключенный имеет право на определенное количество прогулок в день, свиданий с близкими в год, наконец, 72 руб. в сутки на питание. Пусть эти права часто попираемы, но все же они декларируются, и существует правовой механизм защиты. А в изоляторах для ожидающих выдворения ничего этого нет: прогулки, пища, свидания целиком зависят от администрации (и умения с ней «договариваться»).

В первые дни заключения Эмиль делил 17-метровую камеру с 10 другими мужчинами. Нар не было, матрасы расстилали прямо на полу. Гигиенические удобства были явно неадекватными количеству содержавшихся лиц. Впоследствии население камеры увеличивалось до 17 человек! Ожидающие выдворения жили на этаже, покидать который было запрещено. Главным событием недели становилась 15-минутная прогулка. Такую частоту администрация объясняла отсутствием персонала. Ни радио, ни библиотеки, ни мастерской, ни иных развлечений в центре не имелось.

На свободу он вышел только 27 ноября – после вступления в законную силу решения городского суда Петербурга, аннулировавшего решение нижестоящего суда о выдворении.

Проведя в ЦВСИГе немногим менее восьми месяцев, Эмиль решил обратиться в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). В жалобе он потребовал считать условия его содержания в центре нарушающими Конвенцию о защите прав человека и основных свобод. Вторым основанием для жалобы была процессуальная невозможность добиться судебного пересмотра решения о лишении свободы даже несмотря на фактическую невозможность выдворения.
Власти России в своем меморандуме в ЕСПЧ признали, что условия не были достойными. Однако указали, что заявитель, зная о нахождении в России без правовых оснований, не представил доказательств своих попыток получить гражданство за весь период, начиная с возраста совершеннолетия.

Европейский суд указал, что заключение под стражу в случае Эмиля Алимурадова нельзя признать допустимым, так как отсутствовала законодательная – и реальная – возможность выдворения лица без гражданства в какое-либо иное государство. Сходной позиции суд придерживается и по аналогичным делам апатридов в России (см., например, дело Ким против России).

ЕСПЧ указывает, что неразвитость условий содержания в центре обусловлена его предназначением – для кратковременного содержания под стражей. Заявитель же провел там восемь месяцев, чрезвычайно долгий для данной категории дел срок, и его права на достойные условия содержания заключенных были нарушены, признал суд.

В Европе существует орган, который следит за исполнением решений Европейского суда по правам человека. Это Комитет министров совета Европы (КМСЕ). Он неоднократно выказывал обеспокоенность тем, что решения ЕСПЧ в России не выполняются, подчас и в случаях, когда Россия признает свою вину. В вопросе прав апатридов КМСЕ отметил ряд позитивных шагов, которые предприняли российские власти. В частности, 23 мая 2017 г. Конституционный суд (КС) вынес постановление о необходимости внесения поправок в законодательство. КС отметил, что должен быть судебный контроль за сроками пребывания людей в специальных учреждениях для лиц, ожидающих выдворения. КС также отметил, что необходим специальный статус для апатридов, которых невозможно депортировать вследствие того, что другое государство отказывается их принимать. КМСЕ призвал российские власти продолжить реформы в этой области, включая создание специального миграционного статуса для лиц без гражданства, которых не готовы принять другие страны.

Вероятно, положительная динамика стала возможна в том числе благодаря деятельности НКО. Так правозащитный центр (ПЦ) «Мемориал» и антидискриминационный центр «Мемориал» направляли в КМСЕ свои рекомендации для российских властей. В них, в частности, говорилось о том, что судам следует учитывать реалистичность выдворения человека и не лишать свободы тех, кого объективно невозможно депортировать. В рекомендациях также говорилось о необходимости легализации пребывания таких людей в России.

Однако в этой области по-прежнему остается много проблем. Хотя ряд заявителей, выигравших дела в ЕСПЧ, вышли на свободу, они так и не смогли получить легальный статус в России. Это означает, что в будущем не исключены претензии к ним со стороны правоохранительных органов. КоАП по-прежнему позволяет лишать свободы лиц без гражданства, выдворить которых по тем или иным причинам невозможно. В нынешних реалиях ситуация еще усугубляется пандемией: рейсов в иностранные государства нет, а лишать свободы людей для цели выдворения по-прежнему возможно. В связи с этим правозащитники, включая сотрудников ПЦ «Мемориал», обратились 29 марта 2020 г. к властям России с призывом освободить людей, выдворение которых в условиях пандемии невозможно осуществить.

Сейчас идет обсуждение проекта нового КоАПа. Хотелось бы, чтобы в новом документе полностью учитывались выводы ЕСПЧ, чтобы ситуации с долгим ожиданием депортации «в никуда» в неволе стали бы невозможны, а лица без гражданства смогли бы приобрести в России легальный статус.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Кавказские пленники XXI века
«Насильственным исчезновением считается арест, задержание, похищение или лишение свободы в любой другой форме представителями государства или же лицами или группами лиц, действующими с разрешения, при поддержке или с согласия государства, при последующем отказе признать факт лишения свободы или сокрытии данных о судьбе или местонахождении исчезнувшего лица, вследствие чего это лицо оставлено без защиты закона». Такое определение вводит статья 2 Международной конвенции для защиты всех лиц от насильственных исчезновений, принятой 20 декабря 2006 г. ООН.
Насильственные исчезновения стали обыденной практикой на Северном Кавказе. Российский фильм Сергея Бодрова-старшего «Кавказский пленник» стал культовым в немалой степени потому, что попал в очень больное для многих россиян место. Обывателю пришлось душевно огрубеть после десятилетия чудовищных новостей из Кавказского региона. И новости о похищениях воспринимаются равнодушно, а то и с неуместными шутками из комедии Гайдая о Шурике и его невесте. Вместе с тем Римский статут Международного уголовного суда называется похищение преступлением против человечности.

До Европейского суда по правам человека дошли 212 дел о похищениях людей на Кавказе. В действительности похищений – и убийств, прикрытых статьей о похищении, – было больше. За период первой и второй чеченских кампаний было возбуждено 1949 дел о похищении людей, из них приостановлено 1679, сообщил в своем докладе уполномоченный по правам человека в Чеченской Республике Нурди Нухажиев.
Проанализировав дела о похищении россиянна Северном Кавказе, можно увидеть у них общие отличительные черты
Во многих похищениях, произошедших в местах под контролем федерального центра, замешаны представители российских силовых ведомств.
Видимость расследования вместо действенных мер. Часто дела о похищениях затормаживаются по разным причинам на срок, непозволительно долгий для подобной категории дел.
Отсутствие у заявителей информации о ходе расследования.
Попытки заявителей обратить внимание следствия на известные им обстоятельства похищения зачастую игнорировались.
В случае подачи приемлемых жалоб в ЕСПЧ власти России обязаны предоставить в суд свои комментарии. В своих меморандумах власти обычно не отрицают сами факты исчезновения людей, но утверждают, что силовики непричастны к похищениям. Власти также утверждают, что при проведении расследований не было допущено нарушений. Более того, зачастую они требуют не рассматривать жалобы заявителей по существу, объясняя это тем, что не были исчерпаны национальные средства судебной защиты. Последовательность и постоянство аргументов представителей России в Страсбургском суде наводят на мысль о неколебимой уверенности власти в том, что и в правовом поле, и в вопросах применения достигнут идеал.
Европейские и другие международные инстанции различного уровня отозвались на поток дел о насильственных исчезновениях в России и в своих выступлениях и озвучили ряд предложений и рекомендаций.
Определение насильственных исчезновений не должно содержать субъективного элемента, который было бы слишком сложно доказать на практике. Трудности, неминуемо присущие доказательству насильственного исчезновения, можно было бы преодолеть, заставив государственных чиновников, предположительно несущих ответственность за исчезновения, доказывать свою невиновность. С такой инициативой выступила Парламентская ассамблея Совета Европы в своей резолюции 1463 (2005) «О насильственных исчезновениях». При этом неэффективное расследование или игнорирование любых сообщений о насильственных исчезновениях предлагается рассматривать как самостоятельное преступление, влекущее ответственность министра (!) и (или) руководителя ведомства, отвечающего за расследования.
Комитет ПАСЕ по правовым вопросам и правам человека выразил сожаление по поводу фактического отказа России от сотрудничества в ходе расследования преступлений с европейским Комитетом по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания (ЕКПП). Он призвал более тесно сотрудничать с работающими на местах правозащитными организациями и со структурами гражданского общества в целом, создать условия, обеспечивающие жертвам нарушений прав человека реальный доступ к правосудию.
Запретить сотрудникам правоохранительных органов ношение масок и нестандартной формы без знаков отличия, а также использование автомобилей без номерных знаков в ходе следственных действий потребовал Томас Хаммарберг, бывший комиссар по правам человека Совета Европы.
Создать государственную комиссию высокого уровня по делам лиц, пропавших без вести, как военнослужащих, так и гражданских лиц, в целях выяснения их судьбы рекомендовал Международный Комитет Красного Креста (МККК). В докладе организации отмечается, что семьи лиц, пропавших без вести, справляются со своим трудным положением молча, в одиночку или внутри семьи – так велят им обычаи. В целом семьи не способны нормально жить, не вспоминая постоянно о пропавшем без вести родственнике. Многие ограждают себя от общества, игнорируя собственные нужды и потребности своих детей. В некоторых семьях не позволяется отмечать дни рождения детей. Люди сосредотачиваются исключительно на розыске родных и близких и ощущают вину, если они делают что-то просто для себя, оказываются в социальной и физической изоляции.
Создать на территории Чеченской Республики лаборатории по идентификации эксгумированных тел и проработать вопрос о создании генетического банка данных близких родственников похищенных и пропавших без вести граждан для сравнительного исследования и идентификации эксгумированных тел предложил уполномоченный по правам человека в Чеченской Республике. Представляется, что такой проект актуален и выполним и для других регионов.
Принятые Россией меры
При Следственном комитете Чеченской Республики была создана специальная следственная группа по расследованию уголовных дел, ставших предметом рассмотрения в Европейском суде. Однако многие проблемы из прошлого остаются актуальными на Кавказе и сегодня. Федеральные власти по-прежнему отказываются считать данные преступления военными – хотя заявители в один голос утверждают об участии в похищениях именно силовиков.

С усилением компьютеризации следствия и уголовного судебного процесса информированность родственников похищенных в целом стала лучше. Однако институт тайны следствия не претерпел изменений. Доступ к информации о конкретных фигурантах дел для потерпевших по-прежнему затруднен из-за секретности материалов, содержащих номера воинских частей, фамилии военнослужащих и тому подобные данные.

Довести даже «готовое» дело до суда и приговора не так-то просто. Как пишет юрист правозащитного центра «Мемориал» Татьяна Черникова, при изучении материалов ряда уголовных дел видно, что следователям зачастую удается собрать достаточно доказательств причастности сотрудников силовых структур к преступлениям. Однако дела не передаются в суды, вместо этого расследования уголовных преступлений приостанавливаются со ссылкой на невозможность установить лиц, ответственных за их совершение.

Потерпевшим предоставлено право обжаловать бездействие следователей. Однако его реализация крайне затруднена. Предположим, потерпевший требует допросить важного свидетеля похищения его родственника, а следователь ему в этом отказывает. Воспользовавшись ст. 125 УПК РФ, заявитель обращается в суд с жалобой на бездействие следователя. Однако суды отказывают в удовлетворении таких требований, отмечая: пока расследование не завершено, нельзя и судить о правильности действий следователя.

Постановления ЕСПЧ по конкретным делам, которые имеют прямое действие и обязательны к исполнению на родине заявителя, не являются для российских судов достаточным основанием к пересмотру несправедливых решений. В российский Основной закон готовится поправка: не должны применяться международные правовые акты, которые противоречат Конституции России. В случае с постановлениями ЕСПЧ по конкретным делам новая норма может войти в конфликт со «старой» – пунктом 4 статьи 15, устанавливающей примат норм международного права над национальным.

Думается, что после ожидаемого принятия поправок к Конституции практика пойдет по пути, указанному толкованием высших российских судов – Верховного и Конституционного.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Правосудие без срока давности
11 марта 2004 г. у деревни Верхние Ачалуки в Ингушетии «Нива» перегородила дорогу темно-зеленым «Жигулям». Сзади остановилась «Газель» без номеров, из нее раздались выстрелы. Из «Жигулей» выскочили двое мужчин, стрелявшие схватили их, затолкали в «Газель» и увезли в неизвестном направлении. Больше их никто не видел.
За рулем «Жигулей» сидел старший помощник прокурора Республики Ингушетии по надзору за деятельностью ФСБ Рашид Оздоев. С ним был его друг, ингушский активист Тамерлан Цечоев. 7 марта 2004 г. Оздоев вернулся из Москвы, где проходил курсы повышения квалификации. 9 марта отпраздновал свое 29-летие. А 11-го поехал на правительственное совещание в Кабардино-Балкарию.

Сестра Рашида Аза вспоминает, что в тот день он был особенно красив – выглядел торжественно и парадно, собираясь на официальное мероприятие, но слегка нервничал. «Вечером он опаздывал к ужину, мы стали звонить – телефон недоступен. Искали по моргам и больницам, обзвонили все отделы милиции. Первый раз я видела слезы на глазах отца и старшего брата Рустама».

Мужчины в семье, видимо, догадывались, что случилось. Накануне отъезда в Москву Рашид приходил посоветоваться с отцом Борисом Оздоевым, бывшим судьей Малгобекского городского суда в Ингушетии. В то время в республике массово исчезали молодые люди. Впоследствии правозащитники сообщили, что за 2003 г. в Ингушетии пропали минимум 40 человек. Рашид утверждал, что их было гораздо больше. Как помощник прокурора республики, он сообщил об этом генеральному прокурору. В похищениях Оздоев обвинял управление ФСБ по Республике Ингушетии и его начальника Сергея Корякова. Отец пытался отговорить сына подавать рапорт, но тщетно. Как вспоминает Аза, Рашид сказал тогда, что он единственный в республике человек, который может это сделать. «Жалко же ребят», – сказал тогда Рашид и повез свои доказательства в Москву.

Когда вскоре после возвращения из Москвы сын не появился дома в назначенное время, отец понял – сбылись его худшие подозрения. И начал собственное расследование. Борис Оздоев довольно быстро вышел на сотрудника ФСБ Руставела Султугова, в присутствии старейшин обоих кланов он признался, что сидел за рулем той самой «Нивы». И что приказ о похищении отдал сам Сергей Коряков. Борис Оздоев записал этот разговор на диктофон и пытался передать пленку (напомним, что дело происходило в 2004 г.) в силовые структуры, чтобы привлечь виновных к ответственности. В прокуратуре заявили, что она размагнитилась, а из ФСБ России пришел ответ, что у них нет переводчика с ингушского. Оздоев, естественно, сделал копии, предлагал предоставить переводчика, но тщетно.

Не найдя справедливости в российских судах, в 2008 г. Борис Оздоев обратился в правозащитный центр «Мемориал», который от его имени подал жалобу в Европейский суд по правам человека. Как только суд сообщил об этом российским властям, дом семьи Оздоевых обстреляли и подожгли. В тот момент там находились сестры Рашида Зарема и Аза и его мать, они еле успели выскочить из горящего здания. Впрочем, не исключено, что это было просто совпадение. Утверждать о взаимосвязи этих событий нельзя, ведь расследование так и не было проведено.
Европейский суд рассматривает дела небыстро. К сожалению, Борис Оздоев не дожил до того момента, как ЕСПЧ признал российские власти ответственными за гибель его сына. Он умер 23 января 2018 г. Жалобу в суде продолжала поддерживать его вдова, мать Рашида, Тамара Оздоева. Постановление было вынесено 27 августа 2019 г.

Статья 2 Конвенции о защите прав и основных свобод человека гласит: «Право каждого лица на жизнь охраняется законом». У этой статьи есть два аспекта: материальный и процессуальный. Признание нарушения материального аспекта права на жизнь означает, что заявителю «вне разумных сомнений» удалось доказать, что именно государство, а точнее, «агенты государства» (сотрудники полиции, ФСБ, военнослужащие и т. д.) несут ответственность за исчезновение человека.

Борису Оздоеву удалось убедить суд в том, что наиболее логичным объяснением всех представленных фактов является похищение его сына сотрудниками правоохранительных органов. В таких случаях власти страны должны опровергнуть версию заявителя «путем предоставления удовлетворительного и убедительного объяснения того, как произошли рассматриваемые события». Российскому правительству сделать этого не удалось.

Нарушение процессуального аспекта права на жизнь суд устанавливает в тех случаях, когда государственные органы не приняли всех возможных мер для того, чтобы расследовать исчезновение человека. В случае с Рашидом Оздоевым силовики, естественно, не стремились расследовать похищение, которое сами же и совершили.

ЕСПЧ нашел в этом деле и нарушение статьи 3 Конвенции – т. е. запрета пыток, бесчеловечного или унижающего человеческое достоинство обращения, поскольку следственные органы не сообщали родственникам Рашида Оздоева о ходе расследования. Европейский суд считает такое поведение по отношению к родителям, которые столько лет ничего не знают о судьбе собственного сына, бесчеловечным обращением. Правительство, впрочем, часто не соглашается с этим и приводит аргументы в поддержку своей точки зрения. Иногда очень «изобретательные». Например, в одном из аналогичных дел оно заявило, что взрослый сын жил отдельно от матери, поэтому она не могла испытывать страданий от его бесследного исчезновения и отсутствия информации о ходе расследования.

Суд обязал Россию выплатить матери Рашида Оздоева компенсацию в размере 80 000 евро.

Судьба генерала Корякова, которого Рашид Оздоев обвинял в похищениях молодых людей в республике, сложилась трагически. В 2005 г. его перевели из Ингушетии в Иркутское управление ФСБ, а в 2006 г. он погиб в авиакатастрофе, возвращаясь из Москвы в Иркутск.
Для правозащитного центра «Мемориал» дело Оздоева стало пятнадцатой победой в делах о нарушениях прав человека в Ингушетии. За действия силовых структур в этой республике по жалобам «Мемориала» ЕСПЧ в общей сложности уже присудил выплатить гражданам более 1 млн евро компенсации.

Чтобы узнать судьбу Рашида, нужно проводить новое расследование. Спустя 16 лет это сделать сложно, однако существуют материалы, собранные Борисом Оздоевым и юристами ПЦ «Мемориал», благодаря которым установить виновных возможно и сейчас. Осталось сделать так, чтобы добытые неофициально доказательства стали частью официального расследования. Следственным органам нужно допросить свидетелей, которые имеют какую-либо информацию как непосредственно о похищении Рашида, так и о тех преступлениях, которые Рашид пытался предать гласности. Поскольку в деле имеются серьезные доказательства причастности к преступлению силовиков, заниматься расследованием должен военно-следственный отдел СК, у которого есть дополнительные возможности для расследования таких преступлений: например, возможность изымать документацию в военных и правоохранительных органах.

Станут ли российские власти это делать? Увы, маловероятно. Обширный опыт «Мемориала» по ведению таких дел показывает, что Россия предпочитает откупаться от своих граждан, чьи родственники были замучены или убиты, вместо того чтобы привлекать к ответственности виновных. Такой налог государства на безнаказанность. Правительство исправно выплачивает деньги по решениям ЕСПЧ и будет платить, какие бы поправки ни вносились в Конституцию. Из российского бюджета, т. е. из наших налогов.

Летом 2019 г. управление ФСБ по Республике Ингушетии подробно исследовало соцсети «Мемориала» и написало десяток доносов в Роскомнадзор на все страницы, на которых «Мемориал» не поставил придуманное законодателем клеймо. В результате организация была оштрафована более чем на 5 млн руб.

Тамара Оздоева, получив постановление ЕСПЧ, расплакалась. Но не от радости. Просто это значит, что все. Рашид точно умер. Тем не менее она продолжает жить в Малгобеке с младшей дочерью, хотя старшие дети давно разъехались, – а вдруг Рашид все-таки вернется. И не принимает соболезнований, не закрывает двери дома, молится за его здоровье – для нее он все еще жив.

Читать на сайте газеты «Ведомости»

© Правозащитный центр «Мемориал» https://memohrc.org/ru
© «Ведомости» https://www.vedomosti.ru/story/echr
Борьба с цензурой и давлением на СМИ в ЕСПЧ
Борьба за свободу слова и плюрализм мнений ведется со времен Вольтера и Руссо и уже дала свои плоды. В большинстве государств независимость СМИ, недопустимость цензуры установлены законодательными актами. Не исключение и Россия – здесь цензура запрещена конституционно. Однако влияние «четвертой власти» на три первых так велико, что государству бывает трудно удержаться от вмешательства в жизнь газеты, телеканала или новостного портала.
Преследованиям могут подвергаться журналисты, причем порой по весьма надуманным поводам. Так произошло с недавно арестованным и освобожденным Иваном Голуновым, который занимается экономическими и политическими расследованиями. Постоянным силовым мерам воздействия подвергается и Фонд борьбы с коррупцией. Хотя он и не зарегистрирован в качестве средства массовой информации, его деятельность состоит в расследовании и освещении социально значимых случаев коррупции в высших эшелонах российской власти.

В моей подростковой памяти остался флаг телекомпании НТВ, вывешенный в окно восьмого этажа московского телецентра. Увидел я его случайно, кажется, возвращаясь с прогулки по ВДНХ. Мне было 15, в политике я ничего не смыслил; понять, что такое хорошо, а что такое плохо, только предстояло. Однако вырос я в диссидентской семье и с детства знал фамилии Киселева, Митковой, Парфенова, Масюк, Сорокиной, Шендеровича, смеялся над программой «Куклы». И когда начался исход либеральных и оппозиционных журналистов с телеканала, мне стало тревожно. Потом я узнал официальные причины происшедшего – и они не показались мне убедительными. При смене руководства в штатном порядке, из-за дыр в бюджете не вывешивают флаги и не уходят целыми коллективами.

К началу 2000-х короткая эра либерализма в России закончилась. И первыми это почувствовали на себе не лояльные власти СМИ. В 2002 г. был принят важный закон «О противодействии экстремистской деятельности», содержащий дополнительные основания прекращения деятельности СМИ. Из-за размытого определения этой самой деятельности десятки региональных газет были закрыты.
Молдавский конфликт
Практика Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) по свободе СМИ заслуживает внимания. После пришествия в 2001 г. к власти в Молдавии Коммунистической партии с единственными в стране общественными телеканалом и радиостанцией «Телерадио-Молдова» (TRM) начались, как говорят медики, необратимые изменения. Руководители высшего звена были уволены и заменены лицами, лояльными к правительству. Лишь доверенная группа журналистов готовила репортажи политического характера, которые редактировались, чтобы представить правящую партию в выгодном свете.

Журналистам объявляли выговоры за использование выражений, негативно характеризующих советский период или предполагавших культурные и языковые связи с Румынией. Интервью сокращались, программы исключались из эфира по тем же причинам. Оппозиционные партии имели крайне ограниченные возможности для выражения своего мнения. В первой половине 2002 г., после забастовки сотрудников TRM, которые требовали покончить с цензурой, двое журналистов были подвергнуты дисциплинарным санкциям.

В июле 2002 г. ее персонал был обязан пройти аттестацию для сохранения своих должностей. Четверо журналистов из числа бастовавших не были приняты на работу. Молдавские журналисты смогли довести свое возмущение до полномочных органов Совета Европы.

Парламентская ассамблея Совета Европы призвала Молдавию реформировать свою систему вещания и положить конец телевизионной цензуре. Произошло изменение статуса TRM на публичную компанию. Однако практика политического вмешательства продолжилась. Девять сотрудников TRM и родственного ему телеканала TMC1, не удовлетворенные бездействием властей, обратились в ЕСПЧ.

Судьи ЕСПЧ признали в данном деле факт нарушения ст. 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, где закреплена свобода выражения мнения. В постановлении суд указал: «Государство обязано было обеспечить независимость TRM от постороннего вмешательства и контроля. Однако этого не было сделано в течение периода, когда одна партия контролировала парламент, пост президента и правительство».

Любопытная деталь. Представители правительства Молдавии на суде упирали на то, что заявители не исчерпали национальные средства защиты. А это, согласно процессуальным нормам, должно влечь отказ в удовлетворении жалобы Страсбургским судом. Этот довод суд отмел и указал: в данном деле молдавские журналисты освобождены от такой обязанности, так как «имелась модель или система использования TRM для продвижения политики правящей партии, представляющая собой административную практику». А при такой практике национальные суды априори бесполезны.

В 2007 г. Комитет министров Совета Европы (КМСЕ) выпустил рекомендации по теме плюрализма в медиа и разнообразия контента. Пункт 3.3 этого документа гласит: «Страны-участники должны обеспечить такое положение дел, при котором значительная часть средств массовой информации в них находится в руках широкого круга собственников ‒ как частных, так и публичных, а также условия доступа к ним общественности с учетом особенностей рынка медиа, в особенности коммерческих и конкурентных аспектов». Роль гаранта плюрализма возлагается именно на государство, а не на общественные институты.
Оценки под запретом
В условиях неопределенности законодательства о свободе слова, недостаточных гарантий деятельности СМИ серьезную угрозу могут представлять обычные диффамационные иски. Проработав несколько лет в юридическом отделе «Ведомостей», могу заявить утвердительно: функционирование общественно-политической газеты (и тем паче телеканала, где объем контента выше) затрагивает интересы частных и публичных лиц. Давайте даже от противного: если к СМИ не поступает исков, не возникает никаких конфликтов с ньюсмейкерами, стоит задать себе вопрос: а служит ли оно по-прежнему обществу и своим уставным целям?

В этом году ЕСПЧ рассматривал дело по жалобе венгерских тележурналистов телекомпании ATV, пострадавших за публичную характеристику партии Jobbik как «парламентской крайне правой». Представители партии начали тяжбу о причинении этим высказыванием вреда ее престижу. Процессы в национальных судебных инстанциях ATV проиграла: судьи не прислушались к аргументам журналистов о том, что в международных медиа партию Jobbik точно так же именуют «крайне правой»; так же партия характеризует себя на своем официальном сайте.

Суд признал наличие нарушения положений конвенции и указал: «…Разногласие в оценках разными властными институтами Венгрии Акта о медиа (Media Act) влечет двусмысленное толкование понятий факта и мнения. <…> Указанный акт не содержит четких указаний на этот счет, чем ставит венгерские СМИ в рискованное положение. <…> Само по себе наличие судебных интерпретаций понятия оценочного суждения и мнения говорит о несовершенстве закона. На практическом уровне в новостях невозможно полностью избежать «квалифицирующих характеристик» и поясняющих комментариев. <…> Поскольку национальный акт не предусматривает всесторонней оценки деятельности медиа, постольку он может быть использован для избирательной и несправедливой оценки контента в угоду интересам заинтересованных лиц. Эта законодательная лакуна делает закон пространством злоупотреблений, а правительство – «министерством правды», указывающим журналистам, как и что писать. <…> Государство даже из самых лучших побуждений не должно иметь возможности диктовать, как делать медиа».
Харатьян против России
Ярким примером – и предостережением для любителей злоупотребить властью – может стать дело «Харатьян против России». В нем заместитель главного редактора «Ведомостей» Кирилл Харатьян желает оспорить решения Останкинского районного суда и стоящих над ним национальных судов. Согласно этим решениям его заметка 2014 г. «Человек недели: Игорь Сечин» содержит в себе порочащие честь и достоинство Сечина суждения. Несмотря на оценочный характер высказываний и неоспоримый общественный интерес к фигуре г-на Сечина, суд посчитал диффамационными рассуждения редактора на тему его, Сечина, влияния и неподотчетности властям. В настоящий момент жалоба принята Европейским судом и ждет рассмотрения по существу.

Решение Страсбургского суда по делу «Харатьян против России» может стать действительно важным для утверждения независимого статуса российских СМИ, а также в качестве разъяснения российским судьям, что наказывать за не лояльные власти высказывания – в стране, относящей себя к европейским державам, – недопустимо.

Читать на сайте газеты «Ведомости»
Над спецпроектом работали
«Мемориал»
  • Юлия Репринцева
  • Татьяна Черникова
  • Наталья Морозова
«Ведомости»
  • Кирилл Харатьян
  • Ольга Мамаева
Авторы
Марк Перельцвайг
Российская федерация
Минюст внес «Мемориал» в реестр «некоммерческих организаций, выполняющих функцию иностранного агента». Мы обжалуем это решение в суде

© Правозащитный центр «Мемориал»
https://memohrc.org/ru